«Письма из провинции. Посёлок Лебяжье, Ленинградская область»

«Письма из провинции. Посёлок Лебяжье, Ленинградская область»

Рассказывает Протоиерей Александр Михеев:

Посёлок Лебяжье больше пятисот лет существует. Тут жили крестьяне, рыболовы. Жизнь такая, уже более полная, здесь появилась в конце XIX-го века, когда часть личного состава Кронштадтской лоцманской службы была командирована на побережье. И, постепенно, здесь возникает лоцманское селение. И доминантой этого посёлка было здание, где мы сейчас и находимся.

Оно исторически называлось "Церковь-школа". Первый этаж – это были классы и хозяйственные помещения, а второй этаж – это был храм и актовый зал. Этот храм был освящён в 1903-м году отцом Иоанном Кронштадтским, который зимой сюда на санях был доставлен и совершал, да, чин малого освящения. Идея домошного храма, она, ну на мой взгляд, очень удачная.

Потому что взять, вот, обычный, да, Петербургский храм, там иногда бывает даже нет места, где с человеком можно поговорить. Потому что, я, собственно, сам с этим столкнулся, когда закончил Духовную академию, проходил практику в одном из соборов Петербурга, вот. Что человек приходит, говорит: "Батюшка, а можно с вами поговорить?". И вот как-то так озираешься, думаешь, а где с человеком поговорить? Получается, что в лучшем случае можно спрятаться за колонну, и такое ощущение, что мы какие-то виноватые. Ну, эта обстановка, она, в общем то, понятно, не располагает к какой-то душевной обстоятельной беседе. Это, в общем то, очень странно и даже грустно, потому что всё-таки основная задача церкви – это нести людям Слово Божие.

Попав сюда и немножко войдя вот в такой ритм церковной жизни приходской, я понял, что это очень правильное решение, когда есть, вот, не только молельное помещение, но и место, где люди могут, например, собраться в трапезной, собраться в актовом зале на праздник, послушать там музыку, провести какой-то семинар, конференцию. Это очень важно, нужно.

Духовность и культура - это то, что должно идти параллельно. То есть, не может быть, что человек духовный, но не культурный. То есть это просто, ну, невозможно. То есть, наоборот, культура является некой такой колыбелью духовности.

В церковь ходят, да, верующие люди, но люди не все верующие. И понятно, что это нормально, что так, наверное, не бывает, когда все верующие. А всё-таки культурная составляющая, она должна быть достоянием всех людей, верующих и неверующих. И здесь даже, можно сказать, это даже более нужно посёлку, вот, чем даже вот храм. Потому что в храм все ходить не будут, а культурное пространство, оно, в общем то, для всех открыто.

Рассказывает Андрей Сизов:

Я служил в связи, потом служил 8 лет в милиции. А сейчас я - гражданский персонал министерства обороны. Я маячник, механик маяка. В Красной Горке маяк стоит. Стоит на обрыве, 30 метров от воды, и 30 метров маяк сам. Он огромный, получается, с него видно весь залив, как на ладони. Я вот на маяке на этом работаю.

Работа мечты. Многие говорят, что вот, маячник - это вот, типа, так романтично. Я говорю: "Если находишься на береговом маяке - да, это романтично, всё здорово. Но если находишься на острове - то с ума сойдёшь". Все маячники рано или поздно съезжают с ума, потому что ты один и никого нет.

Бывает по несколько раз приходится туда лазить, а наш маяк, лестницы не вот такие, как привыкли все видеть на маяках. У нас лестницы вертикальные. И лезешь, как на кран. Совершенно некомфортно, особенно если зимой там что-то ремонтировать, то лезть по обледенелым лестницам - довольно опасно. Но работа, как работа, интересная. И график хороший: сутки через пять. Есть время заниматься музеем, реставрацией, изготовлением каких-то интересных вещей.

Мои родные появляются здесь в очень давние времена, ещё после русско-японской войны. Уже был куплен здесь дом. Вернее, когда сюда приехали мои родные, они запросили так называемое местное население... Сход организовали и подали заявку, чтобы вступить в общину местную, чтобы купить надел земли здесь и построить дом.

Даже в семье хранится до сих пор такое письмо. Сейчас, к сожалению, не помню, куда положил, но есть. Оно называется «Запродажное условие». Там подпись всех жителей деревни, что они не возражают, чтобы мои предки вот здесь построились и поселились. Добро было получено, дом построили, и вся моя семья с этими местами связана очень плотно. Здесь и моя прабабушка, и моя бабушка, все росли. Мама моя. И я также вырос здесь. Да, учился в Питере, но всегда возвращался сюда.

В 2017 году я сделал свой поисковый отряд. Ему с тех пор уже, вот в следующем году, будет 10 лет, мы занимаемся исследованием территории вокруг. Находим какие-то исторические артефакты, остатки всякого там, что связано с портом, приводим в порядок, реставрируем, и это становится уже экспонатами музея.

Знаешь настолько хорошо всю эту матчасть, что с закрытыми глазами любой можешь разобрать-собрать. Потому что, ну, каждый же нужно очистить от ржавчины, отмочить в кислоте, где-то заварить, где-то зашпаклевать даже, по-разному, чтобы эта вещь стала какой-то, чтобы её можно было выставить в зале музея.

«- Кстати, смотрите, смотрите, это Суоми, это финн, а это ППШ.

- А смотри, вот различия, даже по крепежу.

- Ну, может быть, это, кстати, трофей с полуострова Ханко.

- Ну. Всё может быть.»

«В пулемёт "Максим" ставили вот такую ленту немецкую. Наша была тряпичная, а они делают, переворачивают патрон от Мосинки, вот гильза».

Вот этот пулемёт я выкопал из земли. Это Лужский рубеж. После войны человек написал мемуары о том, что они уходили, там их окружали. Как раз 41-й танковый корпус прошёл, 8-й танковый корпус немцев. Танки перекрыли дороги, и у них был шанс уйти только через болота, по лесу. А немцы, мотопехота - уже в лес суются. И вот они прокладывают гать и уходят к реке, да, чтобы выйти из окружения. И чтобы немцев задержать, три человека с этим пулемётом остались на перекрёстке дорог. И последний человек, который шёл по этой гати, после войны написал мемуары. В которых написал, что «уходим, слышим короткий бой, наши держат немцев, потом свист миномётных снарядов. Наши нас не догнали, скорее всего, погибли».

Нашли мы это место, перекрёсток дорог, деревни сожжены все, в лесу там только медведи ходят. Это Лужский рубеж. И действительно, такая вот осина огромная, корнями, вот этот пулемёт вот так вытолкнула - заберите.

Стали вокруг обследовать, нашли трёх бойцов, которые около него погибли. Все трое оказались из города Родники, Ивановской области. Я связался с Поисковым движением России, ребятами, которые в Иваново работают. Они через МВД, через милицию, нашли родных, организовали мне встречу.

Я сам ездил в Иваново. В городском музее была организована встреча поисковиков. И приехали, вот, родные этих погибших солдат. Две семьи нашли. Дочку привезли правнуки, одного из них. Ей в 41-м году было 11 лет, она 30-го года рождения. Она говорит: «А я помню, как папка уходил. Вещмешок закинул на плечо, за калитку», - говорит, - «вышел, махнул, и больше мы его не видели».

Притом, что очень интересно было, люди показывали нам документы. Вот эти семьи. Они искали (это был 2017 год, мы нашли, вот), они искали ещё 15-й, 14-й год. То есть люди до сих пор ищут своих родных.

Рассказывает Протоиерей Александр Михеев:

Разница большая, что священник городской - священник в селе. Это, ну, например, священник городской, который служит в соборе, ну, по формату это чем-то напоминает работу, то есть, ну, у тебя есть график, ты приходишь, там, к определённому времени, у тебя есть дни, там, ну, условно, дежурства. А в селе, получается, начинается с того, что если ты хочешь служить, ну, как бы сказать, полноценно или, ну, можно сказать, честно, ну, прежде всего ты должен жить среди этих людей. Как сейчас современным языком сказать, ненормированный рабочий день. Потому что человек может прийти ночью, сказать, мне так плохо, что я там или повешусь, или Вам надо со мной поговорить. Ты как бы не думаешь об этом, идти к нему, нет, то есть понимаешь, что это, ну, просто надо идти, а потом уже там разберёшься.

Когда сюда пришёл в 2002 году, вот первое, что мы сделали - это убрали прейскурант религиозных услуг. Потому что, ну, в деревне он еще более диссонирующий. Потому что если в городе всё-таки есть такая некая атмосфера обезличенности, а здесь в деревне люди все знаемые и подразумевают всё-таки более такие, ну, что ли, личные, да, отношения доверительные. И когда человек, например, интересуется, как покрестить ребёнка, как, там, повенчаться, ну просто язык не поворачивается сказать "и вот за это вы мне должны будете вот столько".

Та же вот традиция свечек. У нас свечи существуют в одном виде, нет больших и маленьких, потому что важно, чтобы человек, заходя в храм со свечой, он чувствовал себя полноценно, как Чадо Божие. Когда пришёл там, например, коммерсант - вот такую свечку поставил; пришёл пенсионер - вот такую. Они рядом стоят, и такое ощущение, что пред Богом это совершенно разные люди. Важно, чтобы люди, приходя в храм, они как раз здесь и понимали, что в миру они могут отличаться, а в храм мы все приходим как Чада Божие.

Рассказывает Александр Сенотрусов:

В 2004-м году с форта Красная Горка вывезены два исторических орудия. В этом дворике стояла 100-миллиметровая Б-34, в том стояло родное орудие форта Красная Горка - пушка Канэ, 6 дюймов. А в 2007 году, в январе месяце, пришла очередь больших транспортёров и вот этого орудия Б-13.

Началась их разборка с последующим вывозом в частный музей. Это событие могло и состояться. Какого-то официального запрета или действий власти не было сделано. Поэтому на пути этого процесса, с тем, чтобы сохранить мемориальную артиллерийскую площадку форта Красная Горка и наш мемориал, встали мальчишки и девчонки, военно-исторический клуб.

Мы мобилизовались, мы увидели 100-тонные грузоподъёмности краны, пригнанные из Западной Германии. Шестнадцать пар колес. Зачем они прибыли? Разбирать и вывозить. У нас на часы время пошло: остановить!

И мы на дороге, ведущей сюда, делимся по работам. Ребята, молодые сосновоборцы, делают ров противотанковый, а мы делаем лесной завал. Так, чтобы создалось мощное препятствие, по-военному.

Завтра началась с утра беготня заказчиков. Заровняли ров и уплотнили его, чтобы техника прошла. Мы выиграли только сутки. Это дорого было, понимаете, сутки. Эти краны приступили к работе. Их задача у маленького транспортера снята башня, снята палуба. Теперь ствол торчит в цапфах.

Нужно вынуть ствол из цапф, вращение. Один кран взялся за затвор, второй кран взялся за ствол. И вот даётся команда, «вира», они поднимают. И не могут, потому что 45 лет необслуживаемый транспортёр, металл с металлом сошёлся. Он не вынимается сразу.

А прибывшая вооружённая охрана из Москвы с нарезным оружием загнала нас на деревья. Мы наблюдаем с деревьев. Вы знаете, 100-тонный кран перевернулся. А мы на деревьях кричим "Ура!". Вы понимаете? Это было изнутри. "Ура!". Потому что... Нет, водитель не пострадал. Но когда членистоногий, 16 пар колес кран, перевернулся, что можно сделать? Работы были прекращены в тот день.

А через несколько дней прибыло все руководство Военно-морского флота. И в общем, что я могу сказать? Орудия, как вы видите, стоят.

Рассказывает Андрей Сизов:

Форт – это сердце плацдарма. В двух словах, чтобы было понятно... Когда 18-я армия под командованием генерала фон Лееба наступает вот при Балтике, они доходят до реки Воронка. Туда добивают орудия форта. Так как это единственная дорога, немцы не решаются наступать дальше. Очень опасно.

И фон Лееб приказывает, так как у него чёткий приказ из Берлина захватить Ленинград, он приказывает обойти плацдарм по радиусу дальности наших орудий. Таким образом, к сентябрю образовывается уже Ораниенбаумский плацдарм от нашего, от форта. 30 километров туда, 30 туда и примерно 30 в глубину материка. То есть такой круг. Немцы выходят между Старым и Новым Петергофом, идут дальше, к Ленинграду. Думая, что здесь, в кольце все сами помрут.

Но существует сюда Малая дорога жизни. Она шла от Ижоры через залив на кораблях и по льду, шла на Лисий Нос, Кронштадт - Лисий Нос, и потом на Ленинград. Вывозили людей, снабжение было.

Но форт продолжает сопротивляться. Яркий пример этого сопротивления: в декабре 41-го года генерал фон Лееб получает приказ (нехватка войск под Ленинградом) часть войск отсюда, с плацдарма, снять и отправить их на Ленинград. Наши об этом узнали. И чтобы ни одного солдата врага отсюда нельзя было забрать - контратакуют.

В белых маскхалатах наши морпехи обошли по льду немецкие позиции и атакуют немцев на береговой линии. И вот во время этой атаки захватываются немецкие орудия. Наши развернули эти пушки, вот, орудие как раз оттуда, немецкое орудие Pak 35/36, калибр 37 миллиметров, и били из них по немцам. Нам досталась эта пушка уже, конечно, в совершенно непригодном состоянии. Ствол, колеса, лафет, все разворочено в разные стороны. Но вот нашими усилиями восстановили мы полностью.

Теперь это экспонат, уже не просто восславляющий какую-то там силу оружия, а то, что это именно трофей наших морских пехотинцев. И в итоге затея фон Лееба с переброской солдат отсюда под Ленинград сорвалась.

И плацдарм сопротивляется дальше. А уже к 44-му году сюда, здесь была 8-ая ударная армия, сюда была переброшена по Малой дороге жизни 2-ая ударная армия, и была подготовка уже к полному освобождению Ленинграда от блокады.

Отсюда действительно свершается вот тот самый неожиданный удар, бросок, идёт на Порожки, на Гостилицы. Немцы совершенно не ожидают такой мощи с такого маленького участка, пятачка земли. И это был решающий удар и полное освобождение Ленинграда от блокады.

Рассказывает Протоиерей Александр Михеев:

Если вот про семью говорить, мы с супругой женаты с 2000-го года, вот. У нас на данный момент 11 детей, то есть уже можно сказать, четверо, кому 18 уже исполнилось, уже они сами взрослые. Маленькому в мае 2 будет года.

Но, собственно, это не было, знаете, каким-то таким задуманным сначала, что вот взять и там покорить мир, там вот такие, но это как-то вот шло, ну, можно так сказать, естественно. Но вы знаете, я как вот к этому отношусь, что вот как у каждого свой дар.

Я помню, ну, как-то мы там заговаривали про это. Она говорит: "Ну вот представь, а вот этого бы не было, а вот этого бы не было". Я думаю: "Ну да, правда, как это, этого бы не было и того".

Действительно, здесь какая-то есть тайна жизни. Я ещё был студентом семинарии и служил в Петергофе, в храме Серафима Саровского. Произошла совершенно какая-то случайная встреча, что пришла педагог дополнительного образования Детского дома.

Ну и как-то мы с ней разговорились, и она вот сказала, что вот есть такой Дом, есть особые ребята. Я то, как обычный советский человек, ну, знать не знал, то есть, ну, вообще, что есть такие люди, что, тем более, что есть такие какие-то резервации для них. И она как-то вот так в сердцах сказала, говорит: «Вот живём мы там, никому мы не нужны, и к нам приезжают, если христиане, то разных сект с Америки, там, ещё откуда-то», - говорит, - «а свои православные к нам не ходят, да и никогда не пойдут. Кому такие дети нужны?»

И меня что-то это так зацепило. И вот мы с ней первый раз туда поехали вместе. Ну, конечно, первые впечатления были, ну, на грани шока такого, потому что, ну, это, ну, так, как это сказать, казалось, не для слабонервных.

Ребятки, они там все с общим диагнозом, умственная отсталость, но ведь, как правило, это же не бывает просто в отдельности. То есть, это, как правило, сопутствует каким-то внешним, ну, скажем, искажением, там: у одного голова большая, у другой там язык, кто-то там на коляске. Я, наверное, с месяц в себя приходил, а потом, думая на эту тему, понимаешь: ну, а какой путь? То есть, просто сделать вид, что этих людей нет и туда не ходить? Ну, это будет просто как самообман, потому что, ну, от того, что ты скажешь, что их нет, они же не исчезнут. Ну, и дальше вот стал по воскресеньям уже сам приходить туда.

Потом, когда уже я академию закончил, меня сюда назначили, ну, стали ребят сюда привозить. Для ребят это, конечно, такая поддержка, особенно в те времена была, когда их никуда не пускали, никуда не возили, и тут они едут, они возвращаются в таком счастье, увидели обычных людей там, мы с ними общались там, море видели, там, в лес ходили. Получается, больше 25-ти лет уже с Детским домом мы общаемся, и потихонечку вот ребята приезжают.

Это и для прихожан важно, потому что, когда ребята первые разы стали приезжать, прихожанам это тоже было так трудно принять. Даже был такой эпизод, на меня жалобу написали Митрополиту, примерно такого содержания, что у нас и так жизнь тяжёлая, и мы приходим в церковь отдохнуть, а видим инвалидов, это нас напрягает, уберите инвалидов. (Смеётся)

Вот, но потом это, кстати, достаточно быстро, за год, наверное, мы это всё пережили, эти люди извинялись, там, ребятам сами помогали. Мы это называем Центром духовно-нравственной поддержки «Чайка».

У нас нет ни врачей там, ни своих психотерапевтов, но это, в общем то, и не надо, там это в интернате есть в достаточном количестве, а здесь мы, да, вот, духовно-нравственная поддержка ребятам, но для совсем слабеньких ребят умственно это просто отдых, а для которые немножко соображают, для них это, ну, в общем то, и некое такое обучение.

Но ребятам очень нравится, там вот очередь, кто кто поедет? Были случаи, когда неверующие педагоги, они там вначале возмущались, говорят, вот зачем эта церковь, там, оставьте их детей в покое, что вам это от них что-то надо. Я говорю: "Да нам ничего не надо". Но, ну, думаю, ладно, чего, не спорить.

А потом они сами видят, что ребёнок приехал из лагеря, он более спокойный, более какой-то мирный, там, меньше ругается, им легче работать с ним. И говорят: "Не-не, это хорошо, пусть едет в Лебяжье".

Рассказывает Александр Сенотрусов:

Я люблю эту землю, это земля, в которой лежит моя мама. Я изучил территорию Ораниенбаумского плацдарма до квадратного метра, прополз или прошёл, с лопатой или металлоискателем. Я хожу по берегу моря, чтобы знать его характер, и никак не хочу уничижительного слова "залив".

Нет, это море, и сегодня, когда силы уже не позволяют многого, я рад тем небольшим шажкам по созиданию, которые можно сделать. А мои товарищи это могут. И чем больше друзей у форта, это моя задача, да, тем неожиданно мы решаем государственные задачи. Мы - население, мы - народ, мы - граждане, сами решаем проблемы. И, наверное, у некоторых рождается представление, что все здесь делает государство. А государство - это мы, граждане. Это мы.

производство ГТРК «Санкт-Петербург»

по заказу ВГТРК

© ВГТРК, 2026